Курбишоу действительно разыскивали меня, чтобы убить, а наши горы не так велики и неприступны, чтобы затеряться в них. В конце концов меня бы обнаружили.

Однако сама мысль, что придется оставить родные места, вызывала грусть. Все здесь хранило память о моих родителях и обо мне тоже. Вот дерево, на которое я залез в первый раз. Какими высокими и непроходимыми казались тогда эти обычные кусты. А ручеек, где я впервые набрал ведро воды и гордо нес его, пока не споткнулся и едва не опрокинул на землю…

Нет такого человека, который смог бы без сожаления порвать со своим прошлым. Даже в лишениях, нужде и горе наша семья сумела сохранить доброту и сердечные отношения, мы любили друг друга. Сколько раз я сидел под деревом, восхищенно наблюдая, как ловко отец строил нашу хижину, подгонял бревна, скреплял их. А вот огород. Я копал грядки, сажал с любовью, как учила мать, выращивал каждое растение.

Тинкер наполнил мою тарелку и чашку.

— Поговорим о борьбе в другой раз.

Небрежно брошенная им фраза внезапно оборвала мое безмятежное настроение, и я снова почувствовал, как раздражение захлестывает меня. Кому понравится такое подчеркнутое превосходство? Я был молод, силен и раздувался от гордости за одержанные победы.

— Поговорим об этом сейчас, — воинственно выкрикнул я. — Если ты собираешься учить меня, то зачем откладывать?

— Ну что ты несешь! — попытался он меня урезонить. — Я твой друг. Сомневаюсь, есть ли у тебя еще кто-нибудь. Подожди. Когда тебе понадобится вздуть кого-то, приходи ко мне, и я покажу, как это делается.

Поставив чашку с кофе, я вскочил на ноги.

— Нет уж, покажи, если в самом деле умеешь драться.

С болезненной гримасой на изможденном темном лице, он медленно поднялся на ноги,

— Думаешь, это спасет тебя от поражения, или считаешь, что я ничего не смыслю в борьбе? Давай-ка, иди ко мне, если так настаиваешь!